Со­храняет иногда Лассо мелодические каденции. Эти звуковые фрагменты антифона распыляются к тому же по разным голосам, кочуют по многоголосной ткани. Очевидно, главное заключается не в точках совпадения с антифоном. О. Лассо свойственно исключительно специфическое отношение к первоисточнику — глубокое вживание в него, вслушивание, а затем свободное мело­дическое изъяснение на интонационном языке ориги­нала.

Композитор улавливает «аромат» антифона — в ши­роких скачках, смелых взлетах в диапазоне септимы, октавы. Он обыгрывает во всех мотетах кварто-квинто- вые интонации, снабжая их активным ритмом.

Мотеты Лассо отличаются необычайной для строгого письма плотностью (из-за силлабического склада) и ди­намикой, стремительностью фактурных смен. Все мотеты небольшие, и перепады фактурных приемов проходят с особой эффективностью. Наиболее интересен в этом отношении мотет № 517. Он звучит буквально на пре­деле тесситурных возможностей хора, смены фактуры здесь самые внезапные, глубокие (шесть голосов — два — четыре – шесть — три и т. д.).

В сравнении, например, с мотетами Жоскена, Оке­гема, Лассо строит свои сочинения гораздо компактнее, но зато с такой тонкостью нюансировки, какая в стиле «строгого письма» была трудно достижима. Подобной смысловой изысканности трактовки текста, связанной с введением особо активных интонаций и особо напря­женных приемов фактурного выражения, мы не встре­чали ни в одном из проанализированных нами произ­ведений.

Новый подход к трактовке художественно-содержа­тельной стороны первоисточника, разнообразные приемы выразительности, концентрированное и эффективное, стремительное развитие музыкального произведения — все это отличает мотеты Лассо от предшествующих сочи­нений, родственных по «теме», и свидетельствует о вы­зревании в полифонии «строгого письма» новых тенден­ций — к открытой экспрессивности, звуковым, красоч­ным контрастам, фактурной «драматургии», — непосред­ственно вводящих в стиль Нового времени.

Судьба песни «Fortuna desperata» вопреки ее названию — «Несчастная судьба» — оказалась удиви­тельно счастливой. И действительно: что может быть для музыкального произведения важнее и значимее, чем его жизнеспособность, его популярность на протяжении нескольких веков?