Во второй половине XVIII в. барочная традиция музыкальной звукописи, пояснений слова и действия вызывает раздражение – в 1772 г. Петер Шульте говорит: „Я не могу понять, как такой талантливый человек, как Гендель, мог унизить себя и свое искусство до того, что старался изобразить в оратории нотами египетские язвы: прыгающих лягушек, вихри насекомых и другие вещи, столь же омерзительные. Нельзя пред-ставить себе более абсурдного злоупотребления искусство.

В первом случае идея синтеза искусств кажется нелепым новшеством, во втором ее осуждение исходит от эпохи, утратившей убеждение в возможности и необходимости музыкального изображения. (Подходит пора „абсолютной музыки".) Не меньшие нарекания со стороны „критического вкуса" вызывают аллегории и эмблемы, составляющие важнейший репрезентативный слой культуры барокко.

жение между противниками. Камень, из пращи пущенный, летит в лоб великана; падает Голиаф; бегство филистимлян, преследуемых израильтянами по пятам и убиваемых. Радость по случаю победы, музыкальный концерт в честь Давида. Всеобщая радость и радостные пляски народа".

Аллегоричность барокко была сопряжена с тягой к абстрагированию, выведению качеств, управляющих миром, важнейших сущностей, склонностью к обобщению. „Назначение аллегории в барокко, – утверждает А. А. Морозов, – пояснять общие идеи, раскрывать скрытую сущность вещей и явлений".