Смысл эмблемы обретался в сложном взаимодействии „изображен

ния", „надписи", и „подписи": «В результате этого взаимо] действия, – пишут А.А.Морозов и Л. А. Софронова, – за видным изображением возникал метафоризированный „умственый образ". На эмблематическое изображение как бы набраг сывалась сеть возможных значений. Возникал пучок несколь ких значений, развивавшийся из первоначального метафорического переосмысления. В каждом случае между зримым изображением и умственным образом наличествовало дв» или несколько смысловых планов, соотнесенных друг с другом. Границы „умственного образа" зависели от богатства и характера ассоциативного плана и потому всегда были несколько расплывчаты. Эмблема была зримой, овеществленной метафорой, служила для обозначения не самой вещи, а того, что стоит за ней». Смысл эмблемы зачастую основывался на парадоксальном сближении далеких представлений, на неожиданном сопоставлении.

Эмблемы проникали в музыкальное искусство несколькими путями. Эмблематические изображения содержали и трактаты, и музыкальные произведения. Любопытное открытие, совершенное недавно, проясняет приверженность немецкого музыкального барокко к эмблематике, а также связывает идеи, разделяемые представителями разных видов искусств, стремящихся к их синтезу. Речь идет о последнем опусе Шютца – его „Лебединой песне", найденной в дрезденской библиотеке в 1981 г. Титул этого произведения содержит такое расположение строк, что образуется изображение пальмы – одного из популярнейших эмблематических мотивов.