Причастность музыки космологическому порядку, запечатленное в ней родство и подобие макро- и микрокосмоса, пыстроенность  мировой иерархии, ее организованность едиными законами – эти идеи оказываются константными для немецкой музыкальной эстетики. Мысли о связях между „земной" и „небесной" музыкой сохраняются романтиками, порывающими со старинным истолкованием „musica poetica"2. II. В. Риттер, словно повторяя Кирхера и Кеплера, связывает акустические закономерности, обертоны и вращения планет, причем земная музыка, в духе все той же космологической традиции, оказывается подобием небесной: „Тут получаешь представление о колоссальной музыке – наша малая – это наверняка лишь знаменательная аллегория той первой. Наверное, все мы, животные, растения, вся жизнь, все обнимается теми звуками. Наш звук – это умноженная или возведенная в степень, кратную числу 2, жизнь. Когда-нибудь будет представлять огромный интерес установление пропорции, образуемой между тонами, производимыми в нашем организме глотанием, ударами пульса, а также и вольтовой дугой, и тем великим основным тоном или по крайней мере одним из них" [139, I, 332].