Музыка звучит, слышится, она связана с Писанием, служит его одушевлению. Следовательно, все средства музыкальной экзегетики должны воплощать и усиливать для слушателя библейский текст [343, 21]. Эта мысль Лютера о назначении музыки сохранилась в эпоху барокко, современники Шютца считали, что миссия музыканта – в „переводе

слова в музыку", „возвещении и распространении Евангелия".

Обязательная часть музыкальных трактатов немецкого барокко – слова Лютера: „Музыка – благодатный дар Бога". Здесь с Лютером, основавшим „линию тривия" в музыке, вполне солидарны и представители „линии квадривия". Например, А. Веркмайстер приводит пространное высказывание Лютера: „Прекрасный и благодатный дар Бога есть музыка, ему очень враждебен сатана и не терпит его; я

всегда любил тех, кто владеет этим искусством, кое есть доброго рода и уместно всему. Item: с тем, кто музыку презирает, как то бывает со всеми фанатиками, я никогда не буду в мире; я ставлю музыку на ближайшее к теологии место и воздаю ей высочайшую хвалу" [448, 118]. Аналогичные мысли высказывают теоретики других видов искусств: так, Опиц называл свое искусство „скрытой теологией" [194,

168]. Слова „Во славу единого Бога" (Soli Dei Gloriam) завершают многие теоретические труды: ими заканчивается, например.