Недаром Царлино называл Вилларта не „новым Пифагором", а „новым Аристоксеном", – пальма первенства была отдана слуху [326, ^36]. Напротив, для немецкой барочной теории чувственность, слух подчинены рациональному началу-и вот М.Каспар называет Кеплера „немецким Пифагором" [288, 83].

Однако барочная музыкальная теория и практика опиралась не на одни лишь рациональные моменты и композиции – иррациональное также было неотъемлемой частью музыкального космоса. Вероятно, это коренилось не только в особенностях барочной поэтики антитез, но во многом-в мироощущении. А здесь приходится учитывать ту часть в лютеровском наследии, которая не всегда выходила на первый план и ортодоксальном лютеранстве: «Лютер, – пишет Эрих Шмидт, – в своих более поздних сочинениях называет разум, частичному раскрепощению которого он сам когда-то содействовал, – „бестия" (Bestia), „госпожа умница" (Frau KlUglin), „господин умник" (Meister KlUgler), „умная распутница – природный разум" (Die kluge Hur, die natUrliche Vernunft). „Ratio" для него „невеста дьявола", „прекрасная распутница" (die schone Metze), которой вера должна „свернуть шею", „задушить зверя" (erwUrget die Bestien). Лютер постоянно ратует против „великой дерзости" человеческого разума, против „тщеславия", „стремления к почестям"> [57, 298].