Однако зычность волынки не уступала аналогичным качествам шалмеев, поэтому она могла участвовать и в ансамбле «гросси», например, с трубами, рогами и барабаном, либо с «малым рогом», с трубами и струнными, либо с трубами и шалмеями, как в «Мелиадоре».

Социальный статус волынки своей противоречивостью также позволяет провести параллель с парадоксальным бытованием органистра. С одной стороны — это фольклорный инструмент, прочно ассоциированный с «деревенщиной», с сельским и ярмарочным плясом.

Вспомним вызывающе обшарпанных увальней с волынками на гравюрах Дюрера. Волынка сопутствует пастушьим плясовым увеселениям в текстах французских песен XII—XIII вв. и в танцевальных эпизодах «Игры о Робене и Марион». В одной из поэм звучит жалоба на то, что «круговую каролу» приходится плясать, не имея под рукой ни дудки, ни волынки. Более того, волынка напрямую связывалась с миром распутников, забулдыг и злоумышленников. У Чосера с волынками имеет дело самый низменный и бесчестный персонаж, а Э. Дешан назвал волынку «инструментом изуверов» — instruments des hommes bestiaulx. Себастьян Брант в «Корабле дураков» заявил, что все те, кто не арфе и лютне уделяют внимание, а тешатся лишь волынкой, безусловно принадлежат к когорте дураков. Сатанинский мир греха ассоциировал с волынкой еще теолог XIII в. Бер- тольд Регенсбургский, а его бранную метафору о менестрелях как «волынке дьявола» будто намеренно реализовали впоследствии Босх и Брейгель, многократно обыгрывавшие наиболее рискованные ассоциативные возможности в контуре и деталях инструмента. Э. Боулз, обративший внимание на это аспект, напомнил, насколько пронизан сексуальными и перверсными аллюзиями — именно через «волынкообразные» формы — порнографический слой искусства и словесности Средневековья.