Но ведь уже, например, звучание одного органистра (или волынки) никогда не было «одноголосным», а шло всегда с бурдоном, в этом и природа такого инструмента (не говоря уже о многоголосных свойствах щипковых — арфы, псалтерия и т. п.).

В «академической» музыковедческой психологии до сих пор сохранилось необъяснимо магическое отношение к тезису о «возникновении» многоголосия как дара средневековой Европы всему человечеству. Кодексоцентристская музыкальная историография истолковывала появление первых полифонических памятников как прогрессивный переворот в искусстве, как «изобретение» многоголосия и т. п., хотя древнейший опыт многоголосного пения и музицирования во многих культурах мира, включая европейскую фольклорную и жонглерскую традиции, развивался независимо от намерений клириков IX—XII вв. занести образцы такого пения в свои латиноязычные пособия.

Переход от «одноголосия» к «двухголосию» по школьно-арифме- тической логике представлялся шагом прогресса, развития, усложнения техники, хотя все знают, что, например, выстроить в ансамбле унисон куда труднее, чем петь по разным партиям, а в коллективных импровизациях унисон даже исключен. При любом совместном пении «одноголосие» само по себе, как известно, явление изначально весьма условное, а в сочетании инструментов разных видов и групп акустическая «монодия» невозможна вообще. Ведь в разнообразных инструментальных ансамблях, в изобилии представленных средневековой иконографией, было бы гораздо труднее избежать многоголосия, добиваясь унисона или чего-то подобного.

Популярное многоголосие, полифоническое музицирование существовали в Европе издавна, и не только в фольклоре, но и в практике вышколенных церковных певчих.