В народноязычной лирике XII—XIII вв., прежде всего в старопровансальской, сложнейшая игра сознательно ограниченным набором поэтических мотивов, тем, рифм, слов и синтагм хотя и всех всегда поражала своей изощренностью, долго оставалась непонятой даже выдающимися провансалистами, сетовавшими на «монотонность», «тематическое однообразие» и «конвенциональность» такой поэзии. «С позиций романтической критики поэзия трубадуров неизбежно предстает лишь как “набор выспренних фраз и вычурных слов”, лишенных искреннего содержания и всякой оригинальности. Непонимание ее своеобразия, неотделимого от своеобразия средневековой эстетики, до самого последнего времени делало провансалистику областью предвзятых мнений. Знаменитая фраза Фридриха Дица, утверждающая, что всю провансальскую литературу можно принять за труд одного поэта, продолжала до недавних дней оставаться аксиомой, переходящей из одной книги по провансалистике в другую, так что скорее их можно в этом смысле принять за труд одного ученого».

Подход к этой и любой другой устной лирике с помощью новоевропейских книжных критериев неизбежно приводит к тривиальным заключениям, игнорирующим основной смысл поэтики устного творчества, заключающийся в обновлении игровых контаминаций, а не во внедрении новых поэтических реалий.

Проницательнее оказались исследователи эпоса. Еще В. И. Чи- черов описал виртуозную комбинаторику формул в импровизациях

былинных певцов, вплотную подойдя к идее формульности эпоса за полтора десятилетия до А. Лорда. Те же свойства импровизаторского мастерства, но у среднеазиатских эпических певцов нашли В. В. Радлов и В. М. Жирмунский, отметив, что одна и та же песня у такого мастера при повторе звучит по иному: «Это не значит, однако, что его импровизация полностью является новотворчеством.