Сообщая об устойчивости такой градации, В. Зальмен, тем не менее, признал, что большинство инструментов все же не привязывалось к какой-либо одной социальной группе с тем же постоянством, что и, например, труба — инструмент дорогостоящий и явно главенствовавший над прочими.

Действительно, трубы были исключительным атрибутом власти и военной силы в отличие от сопутствующих им барабанов, накров и других ударных, которые прекрасно вписывались в любую ситуацию, включая фольклорную. Время постепенно расшатывало былую жесткую иерархию инструментов, перемещая их в новые пласты. Волынки, например, бытовали как в крестьянской, так и в придворной среде. А в эпоху расцвета эпического искусства на высочайшее место претендовала и группа щипковых — арфа, ротта, псалтерий и т. д.

Средневековый певец-слагатель эпоса, поющий поэт, практически немыслим без струнного инструмента. Такой инструмент в руках сказителя — устойчивый культурный атрибут, постоянство которого объясняется не только элементарной функцией аккомпанемента в виде настраивающей поддержки (художественной и психологической), но и потребностью эпического певца в инструментальной линии как метафорической параллели к речитации, как тембровом иносказании, варьирующем и переокрашивающем чувствительные точки повествования. Напевно-речевые и инструментальные звучания находились в постоянном процесс взаимоподражаний, нуждаясь друг в друге. Затухающая вибрация струны выступала как аллегория

свободно речитирующих голосовых интонаций, а щипковая атака звука и артикуляционные штрихи своеобразно пародировали чередования согласных фонем. Инструмент, конечно, произносил и нечто свое, а его вид и тембр уже прочно связаны в воображении средневекового человека с почтительностью преданий, с воздействием искусства повествователя.