О растворении реликтов менестрельных мелодий в более поздней французской традиции вплоть до Рамо фактически пишет Тьерсо, прослеживая судьбу отдельных напевов. Сохранившаяся в Эйзенаха башня, на которой когда-то играли городские пифары, напоминает не только о работавших там предках семьи И. С. Баха — шпильманах, но и о шпильманских корнях барочной музыки, о следах шпильманского отношения к развертыванию мелодики, к фантазийному музицированию, к свободно-импровизированному инструментальному голосоведению, продержавшихся узнаваемыми до тех пор, пока оставалась в ходу практика игры по цифрованному басу.

Поэтому в качестве отдельных реликтов в котированных памятниках встречаются не только сами по себе напевы, обрывки интонаций и диминуций, но и способы обращения с материалом, методы его переработки, вариантного переиначивания, орнаментального варьирования, перетекстовки. Практика контрафактуры также изначально шла из среды менестрелей, поющих поэтов и порождена была жонглерским отношением к напеву, к любой готовой вещи прежде всего как к предмету приложения собственной фантазии, а вовсе не как к шедевру, предназначенному для «исполнения».

Менестрель восторгался удачной чужой песней, но не благоговел перед ней. Его восторг вел не к прославлению и неприкосновенности услышанного, а служил импульсом к переработке. Эрудиция в те времена имела практическое предназначение. Шпильманы немецких земель знали песни провансальских и французских жонглеров, но не как эрудиты в нашем понимании, а как сборщики творческих плодов с интернационального дерева, принадлежащего всем сразу.