Хотя именно старые (до XVII в.) котированные памятники постепенно привели к появлению новоевропейской опусной музыки, ныне они же могут использоваться и как своеобразный свод «свидетельских показаний» об истинном характере музыкальной культуры прошлого, об импровизаторской технике и устной традиции той эпохи вообще. В этом их переходность и реликтовость. Но реликтовые свойства дозированы неравномерно — они то почти незаметны, то выходят на первый план. Запись танца или напева, орнаментированного менестрелем и отредактированного писцом — это не опус в полном смысле, а скрытый опус, своего рода художественное обещание, повод для дальнейших обработок и переимств, «посул менестрельного сеанса».

Многое в постменестрельных европейских песенниках и табула- турах, танцах и фроттолах, «каприччи» и «траттенименти» стало отдаленным отражением и увековечиванием элементов старой устной практики. Изобретательная клавирная и лютневая фактура, цветистое голосоведение мадригалов, шансон и мотетов в их интабулирован- ных вариантах, моторика диминуций, горджа, глосс, пассажей в ренессансных руководствах по орнаментированию — все это скриптуализированные формы бытия давней техники жонглерского музицирования.

Орнаментально-вариативная фактура новоевропейских виртуозных пьес содержит отзвуки менестрельного прошлого в виде воплощения идей вечного варьирования, игровых перестановок, свободного движения солирующего голоса, в виде множества аллюзий-полуцитат, в виде целого спектра различий в отношении к материалу — от совершенствования устных находок до их иронической имитации.