В целом содержание дошедших до нас образцов западноевропейского эпоса само по себе выдвигает столько проблем, что их небесполезно анализировать и почти как книжную литературу, вне фактора их устности. Но об условности такого допущения задумывались редко. В огромной научной литературе о средневековой словесности до сих пор преобладает книжный метод, полностью игнорирующий устную природу и носителей-авторов не только эпопей, но и всякой поющейся народноязычной поэзии той эпохи. Эту поэзию до сих пор исследовали «по специализации»: музыковед работал с напевом, а филолог — со стихом. Без анализа феномена интонационно-вербального синкретизма такие исследования неполны, хотя и небесполезны.

Литературоведческое бальзамирование некогда стихийной музыки-поэзии обеспечило комментаторам право использования издревле

испытанного орудия — книжного аппарата анализа. Когда-то случайно записанная песнь актерствующего жонглера трактуется в таких условиях почти как продукт писательской работы, только в профессиональном отношении еще недостаточно элегантной. Поэтому ее текст не выдерживает литературных критериев и оказывается в глазах позднейшей академической герменевтики то «наивным» и «полу- фольклорным», то составленным только из рутинных элементов «по принципу тождества», без признаков индивидуального авторства и, следовательно, несущим на себе неизбежную печать «стадиального несовершенства».

А ведь многочасовые жонглерские эпопеи были в средние века самой масштабной формой артистической деятельности. Они требовали столь же упорного внимания слушателей, как в наше время чтение романа, но сам характер творчества здесь, как известно, иной.