Его вывод о возможности записать все разновидности музыки, включая cantus publicus, может быть понят и как скрытый манифест сторонника письменной практики. На страницах этого трактата как нигде ранее сталкиваются реальности обеих традиций. Поэтому ни в каком другом латинском трактате не найти такой осведомленности о народной культуре, социологических подробностей о музыке на празднествах и застольях в Нормандии, о юношах и девушках, которых призвано уберечь от чрезмерных любовных увлечений и дурных помыслов прилежное корпение над рефренными жонглерскими песнями, о виртуозном пении в придворных условиях в усладу властителей и о простых напевах, способных утешить вилланов и ротюрье, огрубевших от непосильной работы и т. п. Музыковедческое истолкование его категорий должно воспроизводить ход его мысли, и особенно — мотивы его словоупотребления и его терминотворчества.

Средневековые термины вообще, как известно, довольно подвижны, многозначны даже в пределах одного контекста, поэтому их окончательная дешифровка в виде жестких понятий, плотно привинченных к одному аспекту, практически недостижима. В особенности это относится к жонглерским жанровым обозначениям, с их особой смысловой мобильностью, обилием омонимов, сходных и взаимоза- меняющихся терминов, вариативностью орфографии. Поэтому и сам Грокейо, едва установив свое классификационное деление на группы «музыкальных форм», вскоре дает и примеры свободного курсирования некоторых категорий из одной группы в другую, а в этом уже проявляются следы некнижной, незафиксированной жанровой классификации, бытовавшей в жонглерской среде. Наконец, еще одно важное обстоятельство странным образом умалчивается в современных интерпретациях трактата.