Проблема музыкально-историографического доверия к средневековым поэмам и романам не столь элементарна, тем более — в контексте иконографических данных. Ведь если инструменталист всегда изображен — как, например, жонглеры и жонглерессы на миниатюрах «Романа об Александре» — в высокой степени достоверности, включая органологические подробности строения инструмента, постановку рук при игре (одним словом, весьма дотошно), то нет оснований исключать влияние реальности и при изображении ансамблевых ситуаций — как в иконографии, так и в словесности.

Поскольку для нас многоголосие — это прежде всего сочетание функций сопрано, контрапунктирующего голоса (подголоска), баса и заполняющих (гармонию) средних голосов, да еще сыгранных в соответствующем тембровом и динамическом балансе, то и инструментальный состав ансамбля мы не можем представить иначе, чем в подчинении всем этим функциям. Нам трудно поверить в гармоническую осмысленность и благозвучие игры менестрелей, съехавшихся стихийно и заигравших кто на чем. Ведь если бы сейчас инструменталисты как в жонглерские времена без созыва собирались на праздник отовсюду, то в их сборном оркестре наверняка могло оказаться в избытке инструментов какой-нибудь одной функции, либо недоставать другой. Эта профессионально-психологическая предпосылка, не допускающая возможность иного многоголосия, с иной иерархией, порождает ныне тот музыковедческий апломб, с которым многообразные ансамбли, красующиеся в средневековой словесности и в иконографии, объявляются нереальными, результатом средневековой мании перечислений и т. п.

Степень художественного фантазирования в целом явно различна, например, в хронике и в куртуазной словесности, но сведения об инструментальном музицировании в этих жанровых сферах относятся, на мой взгляд, к тому слою бытописания, который было принято подавать «документалистски».