На уже упоминавшемся парижском торжестве в честь прибытия королевы Изабеллы (1389) к вечеру один жонглер, протянув между двумя башнями канат, прошел по нему в темноте высоко над городом с зажженными свечами в руках, собрав огромную толпу и невольно став при этом своего рода дирижером: захватывающее зрелище подчинило себе и многочисленных менестрелей, продолжавших своей игрой «заполнять весь город». Канатоходец — пусть на короткое время, — стал центром внимания, психологически объединил звучащее ансамблевое пространство. Все менестрели поневоле должны были сосредоточиться на сопровождении привлекшего парижан эффекта движущихся в ночном небе огней.

В одной старофранцузской поэме говорится о совместном звучании труб, рогов, флейт, барабанов, накров и других инструментов, издававших такую «тамбурию», что заполнили собой небо, лес, воду и воздух. Здесь идея звукового овладения видимым и воображаемым пространством достигает логического предела, но понималась под этим не просто звуковая «дальнобойность» инструментов «гросси», а, как уже было замечено, полнокровность, многокрасочность и плотность звучания, его несравненность и репрезентативность.

Именно эстетический, а не просто количественный критерий явно имел в виду Готфрид Страсбургский, когда в его романе юный Тристан, впервые въезжая через городские ворота, производит сильное впечатление на горожан не технической виртуозностью и не своей легендарной красотой, а тем, что его игрой сразу был «заполнен весь город» короля Марка. Подросток, игравший на роге, каким бы вундеркиндом он ни был и с какой бы силой он ни играл, даже при поддержке целого ансамбля дудящей челяди, не мог только силой звука, акустически буквально «заполнить» атмосферу города.