Менестрель мыслит в национальном духе, но не задумывается об этом, поскольку его поэтика подвижна и переменчива. Это поэтика скитаний, а не поэтика корней.

Дальние маршруты менестрелей отражены в песнях и деловых документах, в хрониках и комедиях, в фольклоре и книжной поэзии. Белорусские лицедеи разыгрывали сцены из немецкого шпильманского эпоса «Соломон и Морольф», а итальянский поэт Ариосто упоминал о литовских (белорусских?) и русских скоморо- хах-медведчиках.

Самой притягательной целью жонглерского путешествия было крупное торжество — ярмарка, свадьба феодала, собор, торжественная встреча монархов. И скопление инструменталистов — от десятка до нескольких сот (на королевских торжествах) — воспринималось как явление хотя и не повседневное, но и не уникальное, а ожидаемое публикой при особо важных событиях. Десяток музыкантов могли собирать ежегодные календарные празднества, причем далеко не всегда церковные и не всегда общегородские.

Торжества и карнавалы хотя во многом и определяли ритм средневековой жизни, но ритм, не сводимый к элементарному чередованию будней с праздниками; это была скорее полиритмия, ведь многие увеселения были не всеобщими, а внутрицеховыми, устраивались ка- ким-либо одним братством (цехом) и не носили всенародного или городского характера, хотя и оформлялись со всевозможным блеском.

И тут менестрельное сообщество если и расслаивалось, то скорее лишь в чисто профессиональной конкуренции. Если инструменталист покорил публику виртуозностью, то ценители прославляют и одаривают его независимо от того, откуда он родом, приехал или пришел, богат или нищ и на каком языке говорит.