А в ее переработке — песне шпильмана Освальда фон Воль- кенштейна «Май» — имитируется пение по меньшей мере девяти птиц: это соловей, ворона, кукушка, жаворонок, дрозд, чиж, синица, голубь и т. д. Конечно, ономатопея во всех таких пьесах лишь дополняет формульный словарь в игровой системе целого, не претендуя на натурализм.

Ярмарочные птичьи посвисты жонглера — это одно, а тематическое использование звукоподражаний в нотируемой шансон — это совершенно другое искусство, но оно в известной мере выступает как реликт менестрельной практики, продержавшейся, вероятно, довольно долго.

Отзвуки устности в средневековых рукописях вообще чрезвычайно многообразны. Они завуалированы и переработаны в неодинаковой степени, и примеры таких реликтов когда-нибудь будут специаль

но описаны. Многое здесь уже исследовано, в том числе и теми авторами, которые сами именно так вопрос не ставили. Поэтому и уже упоминавшаяся давняя полемика между А. Шерингом и его оппонентами не прошла впустую, хотя обе стороны спора тогда больше были озадачены установлением и доказательством либо только инструментального (Шеринг), либо вокального и любого исполнительского предназначения тех или иных дискутируемых пьес, фрагментов, фактурных моделей и не решались признать, что речь идет вообще о другой, устной культуре. Проблема в той дискуссии была выдвинута ошибочно изначально, хотя и об устном характере средневекового музыкального искусства в целом тогда же писали М. Шнайдер, Р. И. Грубер  и другие ученые.

Прежние наивные представления о нотописи IX—XVI вв. как абсолютном композиторском продукте ныне все чаще опровергаются.