Парадоксальность этого жанра в одном его наиболее менестрельном свойстве, сохраненном в памятниках — вариативности строфы: ведь это чуть ли ни единственное многострофное образование, каждая строфа которого пелась на новый напев в новой структуре, что напрямую отражалось и на инструментальном варианте, придавало ему в целом поэмно-фантазийный характер, своеобразную открытую форму. Поэтому, когда один из персонажей романа «Бевис Гемптонский» берет ротту и играет на ней подряд «три лэ», то вполне возможно, что речь идет на самом деле о трех разных строфах (лессах). Именно строфы лэ пелись поочеред

но в компании придворных дилетантов в «Романе о Горне», когда арфа пошла по кругу: каждый играл и пел свою строфу. Более того, не только новый напев, но и новый тембр мог вступать в начале строфы: такая ситуация, вероятно, имеется в виду в «Бруте», когда подряд упоминаются звучания лэ на виеле, лэ на арфе, лэ на шал- мее и т. д. Столь свободное последование могло объединяться либо единством повествования, либо повторами напева, допускавшимися в ранних лэ. Этот жанр был вообще одним из самых популярных В XIII-XIV вв., а ранние образцы нередко выдержаны почти в фольклорном духе, например, лэ, который сочинил Эрнуль Вьель из Гатине, поражает сходством с провансальской танцевальной песней «Все цветет». Дж. Уестреп справедливо рассматривает лэ как популярную музыку рапсодического характера. Если жонглер предлагал средневековой публике послушать, например, «Лэ о жимолости», ему внимали с энтузиазмом независимо от того, собирался ли он рассказывать, речити- ровать или петь эту захватывающую мелодию, или просто использовать напевы этого лэ в своей игре на инструменте — во всех случаях успех популярной вещи обеспечен. Правда, в инструментальном варианте требовалось «сладостно-напевное» звучание либо виртуозное решение.