Путешествие вообще было одним из самых притягательных чаяний средневекового человека — чаще предприимчивого искателя, чем провинциального домоседа. Не только жонглерская среда, но и весь средневековый мир жил в движении, в международных связях. Конечно, именно шпильман был «повсюду в мире гость», но от него не отставали в подвижности даже крестьяне и духовенство — все были легки на подъем.

Но все же всегда существовала явно обособленная группа, выглядевшая со стороны как подобие странного сословия, представители которого находились в пути постоянно. Такой «странствующий люд» помимо артистов в самом широком смысле (в т. ч. циркачей, рассказчиков, вагантов, лицедеев – комедиантов, бенкельзенгеров, рыночных певцов-зазывал) включал и бедных школяров, коробейников, потенциальных вооруженных наемников и учителей фехтования, бродячих монахов-проповедников и шутов, знахарей и пилигримов, гадателей и нищих подмастерьев, корзинщиков и точильщиков, паяльщиков и продавцов мышеловок, азартных игроков-мошенников и бродяг206. В глазах населения все они могли восприниматься единым гуртом, без различий, образуя одну цыганствующую касту голытьбы, даже если они слонялись по Европе не смешиваясь.

Но скитальческая доля и в самом деле неизбежно делала всех средневековых непосед психологически похожими и даже стимулировала межпрофессиональные взаимовлияния вплоть до перенятая ремесел.

Состояние странничества было лабораторией обмена опытом и сферой, в которой размывались классификационные грани в иерархии профессий и сословий, курсировали идеи и ошеломляющие вести. Сама жизнь проводила здесь социальные эксперименты, мгновенно оголяла симптомы зреющих пороков и кризисов, но и стимулировала фантазию, вела к синтезу навыков.