Если в фольклоре на территории каждой вотчины, графства или княжества непременно имелись свои художественные диалекты, то профессионализм менестрелей строился в большей мере на выработке всеобщих, внедиалектных норм. Этому способствовал подвижный, универсальный характер многих сторон средневековой культуры вообще. Духовные постулаты и догмы не привязывались к одной национальной культуре и не порождались националистическими импульсами в той мере, как это стало позднее. Народный язык состоял из различающихся местных говоров, а потому и не мог быть ни символом утверждения центральной власти, ни носителем единой национальности как государственной общности. Завоевателям не приходило в голову навязывать свой разговорный язык побежденному населению.

Песни на разных языках и связанные с ними различные способы музицирования (например, британские, французские в «Тристане» Готфрида Страсбургского) упоминались не как признаки национальных полномочий соответствующих менестрелей, а как набор манер, элементов окраски, которыми в совокупности должен владеть каждый профессионал. Поэтому считалось, что одни песенные жанры (например, пастурель, ротруанж) лучше звучат на французском языке, а другие (кансона, сирвента) — на провансальском. Выбор языка связывался с природой жанра, т. е. с вопросами поэтики, а не с национальностью автора. Менестрели не знали письменности, но с голоса в живом общении усваивали чужие говоры. «Национальность или вероисповедание музыканта играли лишь незначительную роль — так, при испанских дворах христиане музицировали бок о бок с мусульманами и евреями, а английские, немецкие, итальянские и фламандские музыканты в полном согласии сотрудничали в больших ансамблях».