Ведь различие между собственно письменной редактурой и «устной редактурой» напева в момент его реализации скорее всего не было в ту эпоху столь резким, как в наше время. К тому же переписчик часто тоже был носителем устной музыкальной традиции, и для него процесс записи напева мог быть близким процедуре его исполнения.

В музыкальном наследии прошлого легче заметить знакомые нам и ясные элементы, которые в то время представлены еще в зачаточном состоянии и вызрели лишь значительно позднее. Но, с другой стороны, мы не замечаем в старом наследии таких форм проявления человеческой музыкальности, которые могли быть развиты и ярче представлены именно тогда, в эпоху господства устной традиции, но позднее иссякли. Вопрос доверия или недоверия к средневековым «фольклористам» не так прост. Влияние упоминавшегося скриптор- ского фильтра, редактуры на облик памятников тоже следует лишь учитывать, но не абсолютизировать и не относить все ранее песенное наследие только к ученой «композиторской» деятельности.

Самобытные свойства, которые иначе как менестрельными назвать нельзя, не ускользают от взгляда таких исследователей, как Ж. Майяр, издавший лэ и шансон жонглера Эрнуля Вьеля, или X. М. Браун, поставивший проблему популярного ренессансного песенного слоя, занимающего промежуточное положение между фольклором и письменной композицией. Вплотную к такой типологической проблематике подошли М. Букофцер, Э. Апфель, В. Зальмен, В. Виора, И. Англес и др. Еще Ж. Тьерсо, не подозревавший о самостоятельном бытовании жонглерских шансон из рукописи «А», обнаружил, что большинство их не может быть отнесено к фольклору, а одна из самых крупных рукописей XIII века, содержащая множество романсов и пастурелей, определена им как «рукопись жонглера».