Индивидуальную мелодику высоких образцов этого жанра, вероятно, воспроизводят изобретательные лэ Гильома де Машо, который, кстати, писал об игре на роге и на ротте наряду с лэ еще и таких пьес, как dis (сказы-повествования), chans (напевы), notes (наигрыши) и дансы. Сходный набор жанров — «дансы, наигрыши, балери», «лэ о любви, дескорты и баллады» — перечисляется в «Романе о графе Анжуйском» как репертуар игрецов на лютне, виеле, псалтерии.

Менестрель, игравший на виеле, мог не только заменить певца, не хуже его орнаментируя напевы монодических песенников, но и аккомпанировать ему, играя параллельно свою версию-фантазию то гетерофонно, то с помощью бур дона, фигураций, диминуций, прелюдий, отыгрышей и т. п. Здесь у инструменталиста и его партнеров — у певца и, возможно, других инструменталистов — довольно большая свобода выбора. Не упускали такую возможность и те искусные менестрели, которых нахваливал автор пособия XIII в. «О семи таинствах», когда сообщал, что они «поют с инструментами», дабы подбодрить своих слушателей. Песенные памятники не могли не запечатлеть следы, отголоски смешанного музицирования. Т. Жероль приводит в этой связи в пример

нотированную фразу, подтекстованную одной гласной «а» и заполняющую собой песню Джауфре Рюделя «Не спеть тому, кто не силен в напеве», и другой подобный случай с такой же фразой-постлюдией (на гласной «е») в песне Тибо Шампанского «К утешенью сочинен напев», справедливо считая эти два примера маленькой инструментальной кодой. А в песнях Освальда фон Волькенштейна вообще много таких неподтекстованных фраз, явно свидетельствующих о влиянии инструментальной практики.