В тот период, когда лирическая поэзия средневековой Европы была неотделима от музыки, когда она только пелась, а процесс ее сочинения выражался в складыва

нии единых музыкально-поэтических интонаций, параллельно существовало нечто иное — книжная латинская поэзия, поэзия для молчаливого чтения, уже давно не требовавшая напева как обязательного природного условия своего существования, ибо она опиралась уже на собственную развитую теорию стихосложения. Отсюда неизбежность взаимодействий. Ведь дошедшие до нас светские песенники (различные canzoniere, Liederbiicher etc.) были записаны клириками. Такие грамотники сочиняли и сами, даже на народных языках, но по моделям и структурным нормам книжной латинской поэзии. Таковы, например, образцы английской духовной лирики XIII в., часто представлявшие собой лишь народноязычные парафразы известных латинских секвенций и гимнов334. И наоборот, образцы латинского стихотворчества могли быть рядом своих особенностей соприкасаться с атмосферой бытовых и жонглерских песен. («Кембриджские песни», макароническая поэзия вагантов и т. п.). Записывая же по памяти популярную песню, бытующую в устной традиции, клирики, естественно, не отказывались от своих книжных привычек и многое корректировали, исходя из собственных представлений о хорошем и дурном в песне335. Но если и сквозь этот жесткий фильтр проникали образцы самобытной музыки-по- эзии, отличающиеся заметной свободой, не совместимой не только с учеными напевами проприя и т. п., но даже с бойкой секвенцион- ной просодией, то это может быть объяснимо популярностью напева, его особым обаянием, естественностью, такой напев должен был хорошо отвечать интонационным потребностям своего времени.