И вот уже десятилетиями красочные, изменчивые, разноязычные средневековые наименования, извлекаемые ныне из давних источников и используемые в сегодняшних музыковедческих исследованиях, часто, попав на страницы современных текстов, вынуждены травестировать строгую новоевропейскую терминологическую функцию, для которой они изначально никак не могли предназначаться. Порожденные когда-то фантазией, устной традицией называния, местными диалектами или, наоборот, международным переимством, средневековые наименования инструментов могли вплоть до недавнего времени волей современного «диссертационного» мышления втягиваться в некую искусственную терминологическую игру, в иллюзорности результатов которой некого винить — эта стадия развития медиевистики была неизбежной.

X. Хайде еще в 1965 г. предостерег: «Номенклатура средневековых инструментов была основана на совершенно других воззрениях и на ином отношении людей к музыкальному инструменту, нежели в наше время. Строгое разделение понятий и установление точнейших различий в строении инструментария были заведомо чужды Средневековью».

Ныне подлинные экземпляры средневекового инструментария имеются лишь наперечет, поэтому для его реконструкции используются также косвенные источники — словесные либо иконографические. Однако и те, и другие в подавляющем большинстве представлены хотя и обильно, но изолированно друг от друга. Изображение редко напрямую связано со словом. Именно это обстоятельство оказалось для инструментоведческой медиевистики наиболее драматичным. Изображение без комментария и специальная, да еще столь многозначная лексика без иконографического уточнения — вот что стало препятствием в исследовательской работе и причиной большого количества разногласий, противоречий, недоразумений, поспешностей «народной этимологии» и т. п.