Достаточно привести фрагменты расшифровок Ю. И. Марченко.

Из таких примеров заметно, что эпический певец (и поющий по эт вообще) работает не с метрическими схемами, сформулированны

ми заранее, а с музыкальными фразами и попевками, и что созерцание и структурные анализы даже безупречно выполненных расшифровок не заменяют ни живого впечатления от эпоса, ни его целостного изучения.

Хотя в отношении средневекового эпического искусства та же проблема непосредственного восприятия реально уже неразрешима, специальное исследование связанного с эпосом огромного материала могло бы помочь обнаружить здесь много самобытных музыкальных подробностей. В искусстве эпического певца словесные навыки выходят на первый план прежде всего для его публики, всегда следящей за повествованием, в отличие от песенно-танцевальных ситуаций, когда заметнее всего музыка, искусность инструменталистов и певцов, соучастие внимающих и т. п.

Для эпического поэта звуковая сторона — это лишь навык особого, «омузыкаленного произнесения» стиха. И. В. Зальмен писал о существовании в практике средневекового сказителя между сферами разговорного скандирования и собственно вокала множества градаций, не поддающихся обычной нотации и составляющих самобытное свойство этого искусства.

В соотношениях словесного и музыкального навыков искусство носителя эпоса можно приравнять к профессионализму поющего поэта в широком смысле: не стихотворца и «композитора» по совместительству, а именно певца, мыслящего вербально-мелодически. Фонема, приравненная к музыкальному тону, дает больше возможностей выражению индивидуальной интонации. В такой системе варьирование заданного напева, вариантотворчество и «сочинение музыки» становятся не музыкантской, а поэтической работой.