Он принимает формы, все более соразмерные человеку: появляются его различные уменьшенные модификации, варианты позитива (настольный, комнатный). Наконец, к XII—XIII векам относятся изображения, упоминания и описания органа-портатива — переносного (часто на ремне через плечо) инструмента, с которым управляется один человек, играя правой рукой, в левой работая мехами.

Одноголосие этого инструмента и ровный светлый тембр его лабиальных трубок направляли творческие усилия менестреля на орнаментальные формы виртуозности, на выстраивание мелодических вариантов, пассажей-арабесок, на импровизирование подголосков в ансамблевой игре.

Так у величественного церковного инструмента появилось уличное подобие, ответвление «мелкой породы», в миниатюре воспроизводящее оригинал.

Этот карлик, порожденный великаном и «прирученный» жонглерами, странствовал вместе с их дрессированными обезьянами и медведями, с их флейтами, бубнами и волынками, попадая в отнюдь не сакральные ситуации музицирования.

Главное же в том, что, вопреки своему храмовому происхождению портатив быстро превратился в один из наиболее жонглерских инструментов. Он появляется исключительно в танцевально-игровом, светском контексте — в словесности, в документах и в иконографии308. Красноречивы изображения портатива в руках менестреля, изогнувшегося в танце, в миниатюрах начала XIV в., особенно если «танцующий органист» поднимает свой инструмент высоко над головой.

Если арфа и виела слыли главными среди «субтильных» инструментов, то вершину символической социальной иерархии в целом в менестрельном инструментарии занимала труба, вернее, ряд функционально сходных инструментов группы «гросси» — по X. Хайде, прямых, либо гнутых не по окружности и с довольно узкой мензурой — которые ныне можно условно объединить под таким названием.