Об этом напоминает и запись 1480 г. в Лилле: «будем держать трубача и менестрелей, дабы они ежедневно к утру, к полуденному звону и к вечерне  играли на ратушной башне добротно и торжественно во славу города».

Громогласность была и утверждением знатности, и даже юридическим доводом: в правовом споре можно было просто перекричать оппонентов. Характерный пример — распря приближенных короля Иоанна в Чехии в начале XIV в. при выборе имени новорожденному наследнику — либо Генрих (по деду), как хотели немцы, либо Отгокар, как того в итоге и добились чехи, ибо орали громче. На грандиозные церемонии — такие, как коронация, королевская или княжеская свадьба, большой церковный праздник — собираются все горожане, а гулкая и уверенная игра менестрелей преобразует толчею в процессию215, при этом речь идет о десятках и сотнях инструменталистов. Конкретные перечисления — красноречивее цифр, как в «Романе о графе Анжуйском»: «Весь город взбудоражен, каждый устремился на праздник, повсюду гулко звонят колокола, звучат барабаны, трубы, накры, роги, волынки, дульцианы». Поэтому при упоминаниях о богатых празднествах перечисления инструментов — почти каталоги, но вполне реальные, — стали особо устойчивой формулой.

В военной же музыке, особенно на поле боя, сила звука, как известно, приобретала стратегическое значение. Эдуард I в одном из полученных им отчетов о военных действиях (письмо Жана де Канси) прочитал: «и добиваясь в этой суматохе еще большего устрашения, они со всех сторон заиграли на больших и малых трубах и на- крах, дабы показать, что все отряды их армии уже в сборе».