Так, например, ближе всего к фольклору явно танцевальная «простецкая шансон» №136 из рукописи «А» с интерполированным в текст динамичным игровым диалогом:

Т. Жероль относит эту песню к сфере chanson de danse с элементами театрализованного действа. В то же время рукопись «А» вообще известна как самый полный ранний источник популярных нормандских песен. А именно о нормандских, в том числе танцевальных шансон (дукциях) писал еще Грокейо. Поэтому и приведенную здесь дансу вполне можно было бы предположительно отнести к («поздним») «дукциям» по Грокейо, или к каролам, пронизывавшим, как уже отмечалось, танцевальные сцены в средневековых повествованиях.

С другой стороны, в рукописи Байе есть песни, казалось бы, самым непосредственным образом продолжающие менестрельно-куртуазную («труверскую») традицию, обыгрывающие в своем поэтическом тексте все те же извечные мотивы, характерные для лирики времен Колена Мюзе, Монио Парижского, Гаса Брюле. Но даже наиболее эпигональные на первый взгляд тексты, как заметил еще А. Гастэ, не сводятся к «рабскому подражанию», ведь заимствуются лишь некоторые наиболее общие идеи, а форма обновлена, «экспрессия яснее, стремительнее, живее» [308:VI]. В песнях Байе весело отражена панорама жизни средневекового горожанина, часто сквозь призму менестрельной иронии и смеховой культуры. Каждая шансон несет в своем облике отпечаток конкретной жизненной ситуации, в которой она была сочинена или сымпровизирована и в которой она необходима. Поэтому отличие этих песен от chansons musicales, сосредоточенных исключительно в сфере «ученой куртуазии», заметна уже в этом калейдоскопе поэтических мотивов, сюжетных и жанровых моделей — от песен-хроник и политических памфлетов до сатирических, застольных, гривуазных песен-фацетий, иногда и с трагикомическими нюансами, либо выстроенных наподобие лицедейской импровизации.