Если уж быть совсем честным: ради Тебя я не стану меньше любить других наших талантливых режиссеров, но в Тебе все же есть для меня какое-то магнитное поле. Его сила такова, что случайно оказавшийся у меня в кармане железный гвоздь начинает намагничиваться, и вот уже вроде бы хочется и са­мому ни с того ни с сего с удовольствием вколотить его в стенку.

Да, неудобный Ты тип. И ужасный пример. Вечно у тебя ре­мень на шкиве, шкив крутится, огонь разведен, дело идет (тут уж никто не усидит без дела). Правда, несколько раз врачам удавалось сбить Тебя с ног. Но опять-таки: тогда появлялся целый строй статей. Ты — словно огромная бочка. Заткнешь пробкой — так в щель протечет: Ты всегда что-нибудь да даешь.

Вечно у Тебя поставлена какая-то скрытая камера, чтобы видеть жизнь такой, какова она есть, и додумывать, как же должно-то быть. Твоя личная гражданственная «фотокамера» большой светосилы и большой резкости. Иногда, настраивая камеру, Ты любишь чуть засветить и не всегда придержива­ешься трезвых цифр экспонометра. Ты умеешь пользоваться специальными объективами — и теле- и широкоугольным. Ма­стер Ты и пользоваться спецфильтрами.

Мне рассказывали: когда Ты на кладбище произносил про­щальную речь одному из коллег, какая-то старушка якобы спросила: кто этот молодой пастырь с красивыми глазами, что так сердечно умеет говорить?

Да, дорогой молодой пастырь, Твой приход велик и все уве­личивается. Он давно уже не вмещается в Твой тартуский округ. Он давно уже охватывает жизнь далеко за зоной «Ванемуйне» и простирается во все стороны.

Говорилось мудрейшими: «работай, трудись — тогда придет любовь». У Тебя любовь к театру уже сразу была в крови, она подстегивала Тебя на дела и поступки, на строительство нового театра, и все это породило еще большую любовь.

Вот это-то и заставляет следить и следовать за Тобой, по­жимать Тебе руку и признавать Тебя «вместе с упаковкой».

Я все же не завидую. Потому что любить «Ванемуйне» больше, чем Ты, человеку не по силам. А если бы и было кому по силам, то только Тебе, Каарел Ирд.

Вместо привычных пяти линеек передо мной всего одна. Дело в том, что журнал «Советская музыка» обратился ко мне с предложением написать в юбилейный номер сочинение на свободную тему. А что если сделать небольшой очерк о том, что будет в музыке еще через пятьдесят лет?

— Проблема того, как заглядывать в будущее, еще далеко не решена,— сказал мой приятель из Академии наук, любитель музыки.— Но кое-что уже испробовано.

На следующий день я пришел в его лабораторию. Скафандр, на полках — многочисленные пузырьки. Мой приятель смешал их содержимое и предложил отхлебнуть.