«Для европейца экзотикой являются наши пейзажи в стиле Гогена с переливами света и огромными цветами, красными, как губы туземцев. Для нашего темперамента экзотична обстановка Монпарнаса, — писал Карпентьер в статье о творчестве Вилла-Лобо- са парижского периода. — Теперь именно Старый Свет желает послушать наши девственные голоса… Дело не в том, что американское искусство неизбежно должно обращаться к кокосовым рощам, неграм, девственной сельве, индейцам и мулаткам, спящим в гамаках в тени пальм. Речь идет о том, чтобы проникнуть в самую суть нашего мироощущения, складывающегося из неистовства и ностальгии, резкости и суровости; все это носит оригинальнейший характер… Гораздо полезнее выявить нашу самобытность, обусловленную средой или атавизмом, чем рисовать индейцев, годных лишь для учебников по этнографии, как это сделал бы европейский наблюдатель» .

В Париже был создан ряд произведений, принадлежащих к вершинным достижениям композитора. Среди них — третья сюита фортепианного цикла «Мир ребенка» — «Игры» (1926). Примечательными стали также «Три индей-ские поэмы» для голоса и фортепиано (1926) на тексты, записанные падре Жа-ном де Лери в 1553 году и воссоздающие автохтонные ритмы прамузыки аборигенов (см. пример 47); фантазия для фортепиано «Момопрекосе» (1929) на популярные карнавальные темы;