Погрузившись в воспоминания о самой прекрасной поре своей жизни, Жанна пытается объяснить Доминику свою детскую веру и готовность к самоотречению, разбуженную голосом души, любовь к родной Лотарингии и красоте ее цветения, неизбежность избранного ею пути, подобого неизбежности наступления весны после мертвого зимнего сна. И музыка Онеггера, порожденная словами Жанны,

говорит больше ее слов, раскрывая их сложный подтекст в прозрачных, таинственных, приглушенных звучностях. На вершине темы весеннего цветения Жанна произносит: «Та сила, что вложила мне в руки меч, зовется не ненавистью, а любовью». Детский голос вдали поет последнюю строфу «Тримазо»; на него надвигается похоронный звон. «Руан! Руан!» — восклицает Катерина. «Руан! Ты сожжешь меня, но я все равно сильнее тебя»,— произносит Жанна. Доносятся голоса ненависти, но их подавляют голоса надежды. Как в стретте, голоса наступают друг на друга, на них наслаивается зов «Иди, иди» и светлый звон в сочетании с голосом Маргариты. «Есть бог, и он сильнее всего»,— произносит Жанна, и еще отдаленнее звучит детский голос—«Вот и май, месяц май, как красив он, месяц май.»

X    сцена—«Тримазо»—занимает всего 10 тактов. Вполголоса поет Жанна слова о подаянии: «Горсточку муки и яичко подарите мне.» и добавляет—«и слезинку пролейте над Жанной, и молитву вознесите за Жанну, и хоть раз вспомните о ней». Первые скрипки divisi вторят ей. «Не для еды, не для питья, а для свечи во славу девы Марии»,— продолжает Жанна и тихо добавляет в истаивающей звучности струнных и волн Мартено: «Я буду этой горящей свечой.