Война и послевоенные годы усугубляют его пессимистические воззрения на то будущее, которое ждет искусство, цивилизацию и все человечество. В последние годы жизии, не только под влиянием болезни, но и наблюдаемых им политических событий во Франции и вне ее, мысли его особенно безрадостны. Онеггер не видит будущего для искусства и особенно для музыки, превратившейся в пустое развлекательство и грубые шумовые эффекты; его страшит одичание вкусов господствующих кругов общества, которые, по его мнению, определяют пути искусства, его страшит надвигающаяся катастрофа новой, грозящей человечеству войны, и он не видит, как ее можно избежать. Эти печальные мысли пронизывают его беседы с Б. Гавоти — другом и внимательным собеседником, который, правда, видит в мрач-

пых воззрениях Онеггера лишь временный упадок духа, вызванный болезнью. Личная трагедия Онеггера — мыслителя и художника-гуманиста заключается в том, что он так и не увидел выхода за пределы окружающего его капиталистического мира, катящегося к катастрофе.

Имя Пуленка и его ранние сочинения были известны

в нашей стране довольно давно. Еще в конце 20-х годов его беспечные и задорные миниатюрные сонаты для духовых и незатейливые, но остроумные, свежие по музыкальному языку фортепианные пьесы часто звучали на наших концертных эстрадах. Среди группы «Шести» он считался самым юным (хотя его ровесником был Орик), всеобщим любимцем, многообещающим, но еще не раскрывшимся дарованием. «Франсис Пуленк это сама музыка, — писал о нем в 1924 году Мийо, — я не знаю другой музыки, которая действовала бы столь непосредственно, была бы столь же просто выражена и достигала бы цели с такой же безошибочностью. В камерной музыке он возродил форму короткой сонаты, как ее понимал Скарлатти, составляющие части которой предельно сжаты». В 30—50-е годы Пуленк как-то выпал из поля зрения советской музыкальной общественности, и лишь в 60-х годах покорил всех своим «Человеческим голосом» (1958).