В этих песнях нет ничего аскетического, но зато много проникновенного психологизма, много примет драматичного или горько ироничного восприятия обыденного и ощутимы очень чуткие отклики на ту сгущающуюся, тревожную атмосферу жизни Франции, которая непосредственно предшествовала «странной войне» и гитлеровской оккупации.

В вокальной лирике наряду с углублением и расширением любовной темы проскальзывают отголоски на общественные события, переживаемые Францией, порой, в ассоциативной или в аллегорической форме как бы предвещающие мощный патриотический взлет «Лица человеческого». Эта немаловажная в творчестве Пуленка струя гражданского, национального, патриотического начала недостаточно выявляется французскими исследователями.

С 30-х годов Пуленк вступает в новую жизненную фазу, объективные и субъективные причины заставят его по-новому увидеть жизнь. Горизонты жизненных впечатлений немало расширятся благодаря интенсивной исполнительской деятельности, которая с годами будет все больше расти. Ей сопутствуют новые знакомства, новые творческие и дружеские контакты, главным образом, в среде исполнителей и светских меценатов, любителей музыки. Пуленк успешно выступает во Франции и за ее пределами совместно с певицами Марией Модраковской, для которой он гармонизует восемь народных польских песен, Мадлен Грей, Сюзанной Пеньо, а затем счастливый случай сводит его, наконец, с Пьером Бернаком. «Для меня,— говорит Пуленк,— встреча с Пьером Бернаком — событие огромного значения. Еще в 1926 году я попросил его разучить „Озорные песни”, которые он исполнил впервые великолепно и с большим успехом. Потом я совершенно потерял его из виду.