Склад натуры композитора глубоко эмоциональный, ему не свойственны ни рефлексия, ни рационалистичность: пережитое и переживаемое непосредственно выливается в музыку. Это не мешает ему проявлять острую и трезвую наблюдательность и поразительно тонкий юмор, порой в непосредственной близости соседствующие с самой затаенной лиричностью. «В вопросах эстетики мне чужда какая-либо система или предвзятость,— говорит он о своем творческом методе.— Я пишу, о чем мне хочется, и так, как мне хочется». Думается, суть его слов в том, что он не считает себя мыслителем или конструктором в музыке, в нем интуиция доминирует над рассудочностью. «Работаю без системы, в одиночестве, так как легко отвлекаюсь на зрительные впечатления. Сочиняю трудно, со множеством поправок. Работаю преимущественно с утра. Как Дебюсси и Стравинский,— сочиняя, подолгу сижу за роялем.

Отвергает он также и приверженность к какой-либо определенной философской доктрине. «У меня нет никаких философских воззрений на жизнь, ибо я слишком конкретно мыслю, чтобы предаваться чисто спекулятивному мышлению, если это выходит за пределы веры, у меня инстинктивной и наследственной. Но из этого отнюдь не следует, что у него не было вполне определенных убеждений, своего морального кодекса, своих духовных идеалов, которые опираются на незыблемые для него традиционные воззрения его среды, его семьи, внушенные ему воспитанием (и, увы, ими ограничиваются!). Беда его заключается в том, что живая, впечатлительная натура художника заставляет его остро реагировать на окружающий мир, а воспитание, укоренившиеся воззрения часто не только не помогают, но мешают правильно разобраться в окружающем.