Осведомленный обо всех новых веяниях в искусстве, он удивительно легко и быстро вошел в самые различные круги артистического Парижа, сумев при этом безошибочно отобрать и объединить единомышленников. Имена его друзей: поэтов, художников, драматургов, музыкантов, актеров вместе с именем Мийо вошли в историю французского и мирового искусства.

Среди своих сверстников Мийо считался на первых порах одним из самых дерзких новаторов, а Сати и Кокто, казалось, были наиболее близки ему по духу. Однако решающую роль в направлении его исканий играли не только царившие в Париже кубизм, футуризм и сюрреализм, но и сложившиеся еще в Эксе поэтические и живописные увлечения. Вместе с друзьями детства, молодыми поэтами Лео Латилем (ему суждено было погибнуть еще в первую мировую войну) и Арманом Люнелем, Мийо поклонялся живописи П. Сезанна, поэзии Ф. Жамма и П. Клоделя. Общение Дариюса с Франсисом Жаммом (по пьесе Жамма «Заблудшая овечка» Мийо писал свою первую оперу) дало возможность Мийо по счастливой случайности уже в 1912 году познакомиться с Клоделем, заинтересовавшимся молодым музыкантом и приблизившим его к себе. Сквозь восприятие и интерпретацию Клоделя открылся Мийо античный мир и вошел в его сознание, как одна из сквозных тем его творчества, получавшая в нем сложное и порой парадоксально противоречивое преломление. Кроме того, на творческом сознании Мийо запечатлелись и более глубинные воздействия, воспринятые в детские и юношеские годы в Эксе. «Я француз из Прованса иудаистского вероисповедания»,— так начинает свои воспоминания Мийо, определяя этим свои привязанности, национальные истоки и мировоззренческие корни.