Примечательно, что все французские исследователи творчества Пуленка охотно принимают и развивают эту версию о вдруг проявившейся (быть может, как некое «откровение», «чудо»?) в 37-летнем композиторе «наследственной» религиозности, не пытаясь дать этому факту более трезвое истолкование, точно так же как и дальнейшему сосуществованию в нем контрастных идейно-эстетических тенденций. Французские исследователи также всячески акцентируют главенствующее положение духовных сочинений в дальнейшей творческой жизни Пуленка. А между тем, не лишено интереса то обстоятельство, что, при всей художественной значительности этих «новых» по жанру в творчестве Пуленка произведений, количественно, да и качественно, они совсем не превалируют и мирно «уживаются» буквально рядом с подавляющим большинством откровенно «мирских» сочинений в разных жанрах, начиная от светских кантат, инструментальных сюит, балетов, опер и кончая необыкновенно разнообразными и многочисленными (свыше 100!) вокальными миниатюрами. Именно в вокальной лирике этих лет нужно искать ключ к пониманию сути душевного перелома в Пуленке и дальнейшей эволюции его сознания.

В этом тоже сказалась некая «наследственность»,— в Пуленке проснулся — и совсем не вдруг!—«французский Шуберт». Первыми романсами на стихотворения П. Элюара были: предшествовавшие Литаниям «Пять стихотворений Элюара» (1935) и последовавший за ними очень важный по своему содержанию вокальный цикл «Тот день, та ночь» (1937), который по его художественным достоинствам французские музыканты справедливо ставят в один ряд с «Зимним путем» Шуберта. Не менее существенно, что за этим циклом последовал ряд песен на разные тексты и среди них на стихи Г. Аполлинера, такие как «В саду Анны», «Лягушатня», «Идем быстрее», а также «Молитесь о мире» на стихотворение Шарля Орлеанского.