Платоническое отношение Элвиса к Присцилле стран­но согласовывалось с одновременным выражением сек­суальной страсти к женщине, оставшейся в Америке, но были и другие противоречия. Было очевидно, что жизнь Элвиса изобиловала сексуальными приключени­ями. Однажды на званом вечере, где пение Пресли слу­шала толпа народу, Элвис не мог найти язычок от своей гитары. Привлекательная женщина из толпы крикну­ла, что знает, где он, и сейчас передаст его Элвису. И она быстро нашла его на туалетном столике в спальне Элвиса. Присцилла, чувствуя, что ее предали, потребо­вала объяснений. Она спросила, спал ли он с этой жен­щиной. Он отрицал, сопровождая неубедительные оправдания озорной ухмылкой. Присцилла быстро ус­воила, что ради собственной безопасности лучше «не задавать слишком много вопросов». Тот факт, что Элвис Пресли выбрал одну женщину не для секса, очень важен. Она была несовершеннолетней, и многие из «мемфисской мафии» предупрежда­ли Элвиса о том, что отношения с ней могут дур­но повлиять на его карьеру. «Я лишь взглянул на нее, одетую в матросский костюмчик в тот первый ве­чер, — вспоминал Ламар Файк, — и воскликнул: «Бог мой! Да она ребенок!». Но реальное объяснение власти Присциллы над Элвисом было в том, что олицетворял для него ее образ. Элвис никогда не смог избавиться от эмоционального давления Глэдис. С помощью Присцил­лы Элвис снова обрел знакомую роль в системе своей семьи. Люди, испытавшие в детстве чувства, подобные переживаниям Элвиса, способны сделать нечто большее, чем просто воспроизвести свои прежние роли. Они по­вторяют образец, когда выбирают себе супруга. Они ищут того, кто слабее, покорнее, тех, кто охотно живет под их полным контролем, завершая таким образом цикл, и все это повторяется из поколения в поколение. Как покровитель Элвис был полностью эмоциональ­но удовлетворен. Это была роль, которую он знал луч­ше всего. В своей странной нарциссической манере он относился к Присцилле так, будто она была отраже­нием его самого, только застывшего в юном, «досексу- альном» возрасте, до того, как перед ним встала про­блема личного выбора, порожденная взрослением и успешной карьерой. Присцилла взяла на себя роль, которую играла Глэдис, обожавшая Элвиса, принимав­шая его полностью, безусловно, но при этом нуждав­шаяся в его постоянной заботе. Элвис нашел в ее юно­шеской наивности отражение собственной утраченной невинности. Она также стала воплощением эмоций, которые он испытывал по отношению к объединенно­му образу Глэдис, Джесси и себя самого. Они с При­сциллой безобидно играли в спальне, и его заставляло трепетать сознание того, что он может контролировать себя и воздерживаться от секса. С Присциллой он мог уйти в фантастический мир, где не существовало боли от смерти близнеца и его странных чувственных отно- ‘ шений с матерью. Присцилла олицетворяла все его самые теплые чувства к прошлым временам и ушедшим людям.