За несколько месяцев до встречи с Пресли одино­чество Присциллы усугубили два фактора. Во-первых, переезд в чужую страну, языка которой она не знала, во-вторых, рождение брата. Это событие ослабило до­верительные отношения матери и дочери. Ребенок ото­двинул Присциллу на второй план, заняв ее положе­ние в сердце матери, а также усугубил разрыв При­сциллы с матерью, с одной стороны, и отчима с ново­рожденным, с другой. Изменение обстановки при пе­реезде в Германию также усугубило одиночество При­сциллы. Она не говорила по-немецки, а в доме, где они жили, не было ни одной американской семьи. Присцилле не с кем было поделиться своими мысля­ми и чувствами, и она думала, что жизнь уже конче­на. В своих фантазиях она представляла, как ее род­ной отец помогает ей в трудные времена и сражается со строгим отчимом, запрещавшим ей носить узкие юбки в школу. А потом она познакомилась с Элвисом. Они впервые встретились на вечеринке, где присут­ствовали представители узкого круга и некоторые из­бранные люди извне. Элвис, одетый в красный свитер, сидел на ручке кресла, курил и слушал музыку. Прис­цилле было тогда 14 лет, она весила 95 фунтов. По соб­ственным словам, она была «тощей». Первой реакцией Элвиса на ее появление были слова: «Да ты просто ре­бенок». Для Присциллы это означало подтверждение ее худших страхов, унижение ее женственности, отрицание ее развивающейся сексуальности. Но певец имел в виду лишь ее молодость и свежесть. Присцилла стала для Элвиса воплощением Глэдис, при­зрак которой всегда незримо присутствовал в его жизни. «Присцилла действительно напомнила Элвису мать, — говорил Джо Эспозито, присутствовавший при их встре­че. — Темные волосы, глубоко посаженные глаза — она в самом деле походила на Глэдис». Вдобавок крепнув­шие чувства Элвиса к Присцилле сливались с его отно­шением к Джесси. Нарциссизм Элвиса требовал, чтобы он видел в Присцилле, как в зеркале, черты матери, близ­неца и самого себя. Отношения, завязавшиеся у него с четырнадцатилетней девочкой, с самого начала были сложными и глубокими, хотя и платоническими. Для них обоих это была любовь, построенная скорее на пок­лонении умершим, чем на эмоциональном взаимодейст­вии или даже на здоровом желании. Ночные вечеринки у Элвиса и развитие его отноше­ний с Присциллой показывали, как изменилась его психика. Глэдис окружила его нездоровой любовью, в чем-то большей, чем просто материнское чувство, и он стал необычно эгоцентричным человеком. Его нарцис­сизм был фактически вариацией эгоизма. Элвис чер­пал уверенность в одобрении и аплодисментах окру­жающих, а теперь, в отсутствие Глэдис нуждался в них как никогда сильно. Элвис немедленно сосредоточился на Присцилле. Он пел для нее, разговаривал с ней, а когда он спросил ее: «Можем ли мы остаться наедине?», Присцилла была озадачена, так как кроме них в комнате никого не было. Он имел в виду свою спальню, и Присцилла была сму­щена. За неуверенной в себе девочкой-подростком уха­живал самый привлекательный мужчина в мире.