Мать и тетки Риверы видели в нем что-то чудовищ­ное и дьявольское, но миллионы мексиканцев, кото­рые в конце концов признали его как народного ху­дожника, называли его просто Эль Сапо, или Жаба. Несмотря на его физическое присутствие и признан­ные художественные способности, у него всю жизнь было чувство одиночества и неудачи, которое он пря­тал за страстным рвением в работе, небылицами о сек­суальных подвигах и ношением одежды, призванной шокировать. Костюм, в котором он расписывал фрес­ками в Нью-Йорке Сити-Билдинг, включал в себя ши­рокий патронташ с 4 револьверами. Этот человек лю­бил волновать людей вокруг, но уходил в себя, работая в одиночестве по 15 часов в сутки 3 года под­ряд; он неистово рисовал, стоя на лесах. Год он провел, создав очень мало, но читая Шопен­гауэра, Маркса и Золя. Диего Ривере был поставлен диагноз «нервное по­трясение», когда ему не было и 30 лет, а около 40 он был госпитализирован с нервным срывом. Он сохра­нил детский нрав со вспышками раздражения на всю жизнь, когда он рвал на себе волосы и в бешенстве бился головой о стены, сравнивая новые картины со своими старыми полотнами. Мучимый потребностью понять самые абстрактные вопросы, он использовал систему нумерологии, чтобы объяснить подробную символику своих картин. Когда он попытался меди­тировать для достижения самоконтроля, это едва ли имело успех. Он говорил, что пьет, чтобы «утопить печали, но они, проклятые, научились плавать». Тем не менее он никогда не искал профессиональной помо­щи. Однако его жена Фрида Кало позже посещала пси­холога по ряду вопросов, в числе которых было и по­ведение Диего. «На самом деле он ничей муж, — сказала Кало. — Если вы хотите быть с ним, вы про­сто принимаете его».