Его монолог был обычным амфетаминовым бредом. Публика реагировала на него нестройными аплодисмен­тами. Сначала он представлял тех, с кем работал, затем свою дочь и Шейлу Райан, с которой он тогда спал. По­том речь заходила о Присцилле, хотя ее имя никогда не упоминалось. Он бормотал, что «они хорошие друзья и всегда ими были. Мы развелись не из-за другого мужчи­ны или другой женщины, а под воздействием обстоя­тельств, связанных с моей карьерой. Я слишком много путешествую. Меня слишком часто нет дома. Поэтому мы достойно решили расстаться, оставаясь друзьями, близкими и заботливыми людьми. У нас растет дочь». Затем он разражался бредовыми рассуждениями о день­гах, потраченных на Присциллу. Между Элвисом и пуб­ликой сохранялась ни на что не похожая связь. На за­кате карьеры Джуди Гарланд зрители боялись, что она или упадет, или начнет плакать. Но Элвис был слиш­ком непредсказуем и энергичен, чтобы кто-нибудь мог заподозрить следы саморазрушения. Ключ к уникаль­ности Пресли лежал в постоянном саморазоблачении. В этом отчасти крылась его притягательность как киноартиста и эстрадного исполнителя. Его внеш­ность скорее привлекала, чем отталкивала. По воз можности, он либо болтал обо всем, либо молчал. Его отношения с публикой в тот вечер были показателем того, что творилось внутри Элвиса. И на публике, и в частной жизни он представлял социальную пересорти­цу, ранимость Элвиса придавала ему великую силу. Использование саморазоблачения в терапии заклю­чается в том, чтобы заставить пациента раскрыться и следовать за врачом. Идиосинкретичные, персонализи­рованные метания Элвиса определяли, что он хочет сказать зрителям. Он был с ними, чтобы разделить са­мую жестокую боль. Подобно одаренному шаману, Эл­вис парил над людьми и захватывал в плен их души, чтобы сквозь муки вознести их к невиданным высотам. Лето 1976 года стало бесконечным празднованием 200-летия государства, и многие поклонники Элвиса рассматривали его как национальную святыню, но эта иллюзия должна была скоро рассеяться. В конце ав­густа в Хьюстоне выступление располневшего Элвиса состояло из постоянных повторов и оговорок. Люди были жестоко разочарованы. Из зала доносились реп­лики: «Что с ним такое? Он не может говорить, не мо­жет закончить предложение». В рецензиях мелькали слова «разочарование», «больной», «неудачный», но поклонники продолжали аплодировать ему. «Он мог быть сколь угодно больным, невнимательным к публи­ке, они все равно любили его», — писали газеты. Пос­ле концерта к одному из организаторов подошел маль­чик и спросил: «Ведь Элвис не был пьян?». На что тот мрачно произнес: «Хотел бы я сам знать ответ».