Да для него там и нет места и нет средств для его изображения. Впрочем, получается даже еще хуже, когда композитор-модернист пытается включить в сферу своих творческих интересов человека; он неизменно изображает в этих случаях или механического робота или безумца-параноика, обитателя дома умалишенных, по недоразумению слоняющегося среди здоровых людей, или субъекта, о котором можно было бы сказать словами Гоголя, что в его душе «кипят достоинства великие, но которым одна только на. града есть на земле—виселица». На образцах оперного творчества модернистов мы уже видели, как это выходит. Но и в симфоническом творчестве дело обстоит так же, хоть и в других формах.

Беда, если модернист ударяется в фантастику; от его фантасмагорий всегда отдает горячечным бредом. О весьма известном американском композиторе Карле Рагглсе однажды сказали, что он является «первым единорогом», вошедшим в американскую музыку, подчеркивая этим сугубую фантастичность его творчества, хотя, к слову сказать, библейский «единорог» есть попросту носорог, зверь нисколько не фантастический и уж во всяком случае весьма непоэтичный.

Карл Рагглс—фантаст, но фантастика его творчества роковым образом приближается к видениям полоумных мистиков, кандидатов в сумасшедший дом. Такие произведения его, как «Люди и ангелы», «Люди и горы», «Глас вопиющего в пустыне» и т. д., недаром у америкацского критика Лоуренса Гильмана вызывают ассоциации с творчеством Вильяма Блэка, английского поэта и художника конца XVIII — первой четверти XIX веков, больного мистика, которого весьма чтили и английские декаденты: «прерафаэлиты» и российские декаденты-символисты.