Мистик с головы до ног, Карл Рагглс в своих бессвязных композициях силится «озвучить» дикие видения Вильяма Блэка, истерические поползновения в потусторонний мир, на небеса и в преисподнюю, и, разумеется, не создает ничего, кроме скуки и редкостного безобразия. Впрочем, сообразно выворотным канонам декадентской эстетики, это ведь и есть красота, поскольку это «устаревшее понятие» вообще входит хотя бы только в словарь модернистов.

Вглядываясь в такие явления американского буржуазного декаданса, как творчество Вареза и Рагглса, мы начинаем понимать восторженное восклицание Пауля Розенфельда по адресу музыки Вареза: «оно производит впечатление потрясающей силы, подавляющей массы, какого-то подавляющего отрицания культуры».

Буржуазная критика частенько выступает в роли валаамовой ослицы, только в обратном порядке,— разинув рот, чтобы произнести хвалу, она произносит хулу. Подавляющее отрицание культуры—лучшего не скажешь о современном буржуазно-декадентском искусстве во всех его видах и проявлениях.

Попытки создать музыку для одних ударных инструментов сами по себе свидетельствуют о полном отрицании музыкальной (а следовательно и всякой вообще) культуры. Вопреки представлениям Арнольда Шенберга, появление мелодии свидетельствует не о первобытном состоянии общества, а наоборот — о его культурности. В этом смысле ритм старше, неизмеримо древнее мелодии—на самых ранних ступенях своего развития человеческое общество уже знало ритм и использовало его организующую силу, непосредственно выделяя его из самых примитивных трудовых процессов, но мелодии это общество еще не знало.