Эта гоголевская мысль, ставшая классической для русской эстетики, представляющей собой глубокое и целостное учение о народности в искусстве, наилучшим образом объясняет нам сущность национальности искусства. Джордж Гершвин превосходно знал и несомненно искренне любил негритянскую народную музыку. Это подтверждают все выдающиеся деятели негритянского искусства. Но, как уже сказано выше, Гершвин нисколько не был поэтом и для него негритянский народный элемент все же являлся только колористическим средством с очень явственным привкусом «экзотичности», тем самым «сарафаном», который никак и ни в чем не обеспечивает выражение какой бы то ни было живой национальной идеи. Больше всего и сильнее всего об этом свидетельствует как раз наиболее «негритянское» по колориту произведение Гершвина — его опера «Порги и Бэсс». Это наше утверждение, вероятно, удивит многих, так как и советские критики чрезвычайно высоко оценили это произведение Гершвина.

Нельзя впрочем, отрицать его достоинств. Неоспоримо, например, что на фоне всеобщей модернистской антивокальности голосоломной музыки Хиндемита, Кше- нека и их присных Гершвин весьма выгодно выделяется умением писать музыку для голоса, притом музыку, которую можно петь, не опасаясь за голосовые связки и легкие певца, хотя «секрета» ариозности Гершвин все- таки не постиг. Почти все вокальные соло оперы — это не только не арии и ариозо, но и не песни, а скорее песенки, даже в таких случаях, как драматический монолог Порги. Однако и в узких рамках этой вокальной формы Гершвин достигает большой выразительности. Драматическая трансформация «спиричуэлс» в погребальной песне Клары действительно трагична.

Но за всем тем, «Порги и Бэсс» далеко не целостное художественное произведение.